Расчёт с насилием и выживанием в День матери

Подзаголовок: Вечная тема, потому что спустя более 100 лет личное по-прежнему остаётся политическим

Моя мама умерла от Covid в 2020 году, сразу после Дня матери. Я не могла написать об этом, пока не смогла честно рассказать о том, кем она была, — задача, осложнённая моей тогдашней предвыборной гонкой в Конгресс, которая обернулась для меня унизительным поражением. Судя по всему, изменение климата тогда не было главной заботой избирателей; сегодня кажется, что Республиканская партия намеренно его ускоряет.

Каждый раз, когда я пыталась написать эту колонку ко Дню матери, моя тлеющая злость на то, как Трамп провалил управление страной и лгал ей о коронавирусе, закипала до предела и сжигала мои благие намерения. Вместо того чтобы честно, без уклонений и саможалости, почтить память матери, я снова и снова выдавала горькие обличительные тексты о том, что выборы имеют последствия, и наша демократия не оказалась бы на краю пропасти, если бы только — если бы только — все, кому не безразлично, действительно удосужились проголосовать.

Моя мать была незаурядным человеком во многих отношениях, в том числе в своём презрении к женской «судьбе» — быть запертой дома, растить детей, пока мужчины «видят мир». Мужчина, чей билет из южной Индианы она использовала в своих интересах, — мой отец — купил ей проезд на западное побережье, где он служил на флоте в Оаху, Гавайи. Именно там он снова и снова, безнаказанно и не считаясь с присутствием посторонних, жестоко обращался с ней, с нами и со всем живым.

Из-за склонности отца к крайнему насилию я стала опекуншей своей матери с очень раннего возраста. После последнего эпизода — с лопнувшими капиллярами от почти полного удушения — нас отдали в приёмные семьи. Когда мама наконец вышла из больницы и реабилитации (что вообще можно сделать, чтобы «реабилитировать» человека, который был лишён кислорода достаточно долго, чтобы крошечные красные капилляры лопнули по всему лицу?), мы переехали обратно в южную Индиану.

Мама так боялась, что отец вернётся с войны во Вьетнаме и доделает своё дело, что никогда не добивалась алиментов — а это означало годы крайней нищеты в дополнение к любым повреждениям мозга, которые она получила после эпизода с лопнувшими капиллярами. Даже в своём ослабленном состоянии мама знала: когда мужчина обещает тебя прикончить, он сдержит слово, если ему дать малейший шанс.

Поэтому мы переехали в Хантингбург, Индиана, чтобы жить с такой же бедной сестрой мамы — тётей Мэгги. Мама и её сестра Маргарет были провинциальными красавицами, чья красота и амбиции привлекали одинаковых мужей — тех, кому нужно захватить, а затем завладеть и запереть в клетку красивую вещь. Тётя Мэгги тоже пробивалась как недавно ставшая матерью-одиночкой — и по той же причине.

Вскоре после того, как мы все съехались вместе, спасение тёти Мэгги — и её жизнь — резко оборвались. Её история и насильственный конец затмили бы даже историю моей матери.

Смерть Мэгги была продолжением бесконечного круговорота, замкнутого цикла бедности и травмы. Это была та же история, разыгрывавшаяся по всей стране в вечерних новостях, — только имена изменились. На случай, если кто-то не знаком с природой бедности: бедность порождает травму, травма порождает бедность, бедность порождает травму. После нескольких лет, застрявших на этой сугубо американской беговой дорожке, где одна трагедия следует за другой, мама в итоге снова вышла замуж за замечательного человека — моего отчима Боба Хайда, который останавливался, чтобы помочь жуку, попавшему в беду.

Нам повезло иметь в жизни доброго благодетеля, но ни один из моих братьев и сестёр не смог преодолеть своё раннее прошлое. Говорят, что формирующие годы детства — с первого по пятый — во многом задают тон, и думаю, в нашем случае это достаточно верно. Я почти уверена, что единственная причина, по которой я стала «успешной» (что бы это ни значило, здесь я имею в виду финансово), пока мои братья и сёстры барахтались, заключается в том, что мама привлекла меня к заботе о ней ещё в молодом возрасте, что означало раннюю финансовую ответственность и обязательную трудовую этику. Я начала зарабатывать в 11 лет, никогда не останавливалась и финансово поддерживала маму и сестру всю свою взрослую жизнь. Мой брат Кёртис, тем временем, сам встал на беговую дорожку бедности и травмы — вероятно, потому что это было всё, что он знал. Он бежал по ней до тех пор, пока в прошлом декабре не умер от деменции, связанной с героином, в возрасте 63 лет.

Ситуация мамы сделала её полностью зависимой от меня, и со временем её зависимость переросла в неистовую нужду во всём — большом и малом. Я никогда не узнаю, были ли проблемы с психическим здоровьем мамы врождёнными или вызванными крайним домашним насилием. На предвыборной кампании, когда я говорила о взрослении в условиях последствий нелеченого злоупотребления психоактивными веществами и домашнего насилия, я говорила об отце. Когда я говорила о взрослении в условиях нелеченого психического расстройства, я говорила о маме. Безусловно, все три вещи в нашем доме были взаимосвязаны — как это бывает в большинстве трагических, печальных заголовков вечерних новостей.

Единственный подарок ко Дню матери, который я могу предложить сейчас, — это полная честность и принятие истории, слишком распространённой в Америке. Это реальность крайнего домашнего насилия, злоупотребления психоактивными веществами и нелеченых психических расстройств. Это американская борьба матерей-одиночек, настолько боящихся своих обидчиков, что они живут в нищете, вместо того чтобы добиваться алиментов. Это американская история, разворачивающаяся по обе стороны расовых, географических и культурных границ, и принудительные роды по воле государства лишь усугубят её, удерживая ещё больше уязвимых женщин рядом с их обидчиками.

Моя дань уважения маме и всем матерям, попавшим в ловушку насилия, — это призыв к самостоятельности и честности, чтобы другие, оказавшиеся в такой же ситуации, знали: они не одиноки. Стигма и общественные осуждения лишь усугубляют трагедии, поэтому мы не должны тратить на них время. Вместо этого нам следует отдать дань уважения женщинам и детям, которые выжили.

Я скучаю по маме. Она была камнем на моей шее, но она была моим тяжёлым ожерельем.

Мне понадобилось время, чтобы написать это, потому что настоящая трагедия была не в том, как страна подвела её в момент смерти. Настоящая трагедия — в том, как наши законы и система не смогли защитить её — и сотни тысяч таких же женщин, как она, — при жизни.

Так что, видимо, мой обличительный текст всё же выжил. Лишённый тревоги, злости, сожаления и скорби, он сводится к одному простому слову: Голосуйте.

Сабрина Хааке — колумнист и судебный адвокат с 25-летним стажем, специализирующийся на защите по Первой и Четырнадцатой поправкам. Её Substack, The Haake, бесплатен.

• george conway
• noam chomsky
• civil war
• Kayleigh mcenany
• Melania trump
• drudge report
• paul krugman
• Lindsey graham
• Lincoln project
• al franken bill maher
• People of praise
• Ivanka trump
• eric trump